Рассказ опубликован в газете "Московская застава", № 54, 1994.

Александр Потапов    

    Эта поездка в Авиньон была первым моим выездом за границу в настоящую капиталистическую страну. Возможной она стала потому, что в тот год я особенно успешно выступал на "голубых дорожках" и попал, наконец, в сборную страны по плаванию. Все шло отлично, ничто не предвещало внезапной "грозы", и тем не менее, гром грянул.
    Самым обидным во всей этой абсурдной истории мне представляется то, что не окажись тогда рядом этих проклятых китайцев, все бы обошлось.
    Мой приятель и соперник по команде Костя Башмаков окончил школу с французским уклоном и весьма сносно общался с окружающими. Жили мы сним в отеле в одном номере. Так вот: спустя два дня за завтраком он подкидывает мне идею:
    - Старик, ты хотел бы посмотреть стриптиз?
    - Только дурак может задать подобный вопрос, - ответил я.
    - Тогда договорились. Ровно в десять вечера буду ждать тебя у этого газетного киоска, - он вилкой показал через стеклянную витрину кафе.
    В то время, а это было начало семидесятых, спортсменам разрешалось выходить из отеля и посещать какие бы то ни было достопримечательности только в составе группы, которую всегда сопровождал человек в новом, идеально отглаженном темном костюме. И не дай Бог, если кто-то нарушал это табу!
    Вечером я червем скользнул из гостиницы и быстро направился к условленному месту. Мой приятель уже был там. Он медленно прохаживался по тротуару в сопровождении девушки с пышными, до плеч, черными волосами и мечтательным взглядом. Синяя майка, очень короткая кожаная юбка и массивный металлический, блестящий золотом пояс составляли весь ее наряд. По-моему, с тем успехом она могла ходить обнаженной.
    Рука Башмакова лежала на ее талии, и он периодически опускал свою огромную ладонь ниже и поглаживал монументальные ягодицы брюнетки.
    Спустя несколько секунд он представил меня своей спутнице, которую звали Розали, и мы направились к намеченной цели.
    Заведение, куда мы вошли, внешне ничем не отличалось от обычного бистро. Заняв свободный столик, мы стали ждать. Через несколько минут к нам подошел официант. Как ни странно, им оказалась девушка с коротко стриженными светлыми волосами в голубой униформе, чем-то напоминающей отечественную морскую робу и скрывающей достоинства ее фигуры.
    Розали объяснила ей что-то и пригласила жестом пройти следом. Мы спустились по довольно узкой лестнице в подвал, миновали какие-то подсобки и, наконец, оказались у двери, обитой снаружи красным бархатом. Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что я нахожусь на месте Буратино, перед которым висит холст с известным каждому изображением, а за ним должно быть настоящее чудо. Сопровождающая нас "морячка" приоткрыла дверь, впустила нас внутри и тут же исчезла.
    Помещение, в котором мы оказались, было довольно большим, около пятидесяти метров в длину, с высоким зеркальным потолком. Середину зала занимала небольшая круглая сцена, напоминающая барабан. Остальное пространство было усеяно столиками, за которыми развлекались посетители. Мы заняли свободные места поближе к сцене, где музыканты играли джаз. Розали сразу потащила Костю танцевать. Они встали друг напротив друга и поймали ритм мелодии. Девушка широко расставила ноги, слегка согнув их в коленях, и откинула голову назад. ее большие готические груди нацелились во все отражающий потолок.
    Я абсолютно не владел французским, пригласить на танец никого не мог, мне оставалось лишь наблюдать за музыкантами или танцующими.
    Неожиданно незнакомка из-за соседнего столика обратилась ко мне по-русски:
    - Хочешь, тоже попрыгаем?
    Я был слегка удивлен и озадачен как знанием русского языка, так и столь, как мне показалось, вульгарным обращением, но ответил без промедления:
    - Ну пойдем, потрясемся.
    Во время танца она объяснила, что слышала, как мы говорили на русском, и ее это заинтересовало, так как она тоже русская. Правда, родины своей не помнит, ее родители покинули родные пенаты, когда ей было всего три месяца.
    Звали ее настя. Как только кончилась музыка, она взяла меня за руку, повела по боковой лестнице наверх, и мы оказались одни в маленькой, довольно уютной комнатке.
    Мы выпили по стакану апельсинового сока, кувшим с которым стоял на столе, и только тут я понял, что имею дело с профессионалом. Девушка работал здесь...
    Это учреждение по внешнему виду не было рассчитано на богатых людей, однако, несомненно, полностью удовлетворяло возникающие потребности посетителей.
    Я промямлил Насте, что, вероятно, не располагаю необходимой суммой, и, вообще, спортсменам обменивают очень мало денег. Мне было стыдно признаться, что в моей кармане всего лишь 10 франков.
    - Ничего не говори, мне приятно быть с тобой, - она легко прижала ладошку к моему рту.
    - Потушить свет? - Спросила Настя.
    - Разумеется.
    - Тогда я сейчас, - она надавила пальчиками на выключатель, и комната погрузилась в полумрак. Легкими движениями она скинула одежду. Хрупкая, маленькая, с узкими бедрами и девичьей грудью, прозрачно-фарфоровой кожей. Очень похожа на Пиаф, которую я видел еще мальчишкой в ленинградском "Кинематографе" на Васильевском, Настя легла на кровать на бок и подтянула ноги к груди. У меня словно камень упал с сердца. Я-то вообразил, что она уляжется на спину и скажет: "Ну, приятель, залезай". К счастью, этого не произошло. Я сел рядом.
    - Хочешь поговорить? - спросила она.
    - Да, мне как-то неловко, я впервые в таком заведении...
    - Главное, не волнуйся.
    Я провел рукой по ее гладкому бедру. Настя взяла мою ладонь, повела ее вверх по животу, пока пальцы не коснулись е груди...
    Спустя час или полтора мы вновь были за своими столиками. Башмаков и Розали, разгоряченные и взволнованые, оживленно обсуждали предстоящее представление.
    И, наконец, оно началось! На помосте появились две полногрудые красотки и, двигаясь в медленном пластическом этюде, легкими движениями рук освобождались от того или иного аксессуара своего туалета.
    Представление набирало темп, все оживленнее становилась реакция публики. И именно в этот волнующий момент к нашему столику подошел маленький узкоглазый человек. Он нагнулся к Косте, сказал что-то по-французски и лвким движением руки воткнул в лацкан его пиджака какой-то небольшой значок. Затем подошел ко мне и тем же способом вручил свой сувенир. Башмаков вынул значок, внимательно рассмотрел, и его глаза стали наливаться кровью, как у быка, затем он с силой сплющил значок пальцами и демонстративно бросил его в вазу для салфеток.
    После этого все замелькало в каком-то жутком калейдоскопе. У столика, словно из-под земли, мгновенно выросли пять-шесть джентльменов с "прищуренными" глазами и со знанием дела принялись избивать нас.
    Очнулся я на какой-то жесткой скамье, страшно болели шея и глова. Напротив меня сидел прислонившийся к стене Башмаков. Его периодически тошнило. По-видимому, было сотряение мозга. Превознемогая боль, я все же поинтересовался, где мы (хотя никто уже не сомневался, что в полицейском участке)) и как все это объяснить?
    - Ты понимаешь, он повесил мне на лацкан профиль Мао. Это же провокация! Ты ведь знаешь, какие отношения у нас сейчас с Китаем.
    Только теперь я понял, из-за чего пострадал - Башмаков, как истинный патриот, выполнил свой гражданский долг.
    - Дурак ты, надо было прочистить тебе мозги и откачать оттуда всю отраву. Правда, что тогда в голове останется? Ведь можно же было это сделать и потом.
    С большим трудом я поднялся (впечатление было такое, что вся кровь хлынула к голве, чтобы разорвать череп на мелкие куски) и медленно прошелся по камере.
    Мне как-то сразу стало не по себе. Только сутки спустя за нами приехал наш сопровождающий (тот, что всегда ходил в идеально отглаженном костюме), и нас выпустили.
    Несколько позже за столь ярко выраженный патриотизм и любовь к Родине Башмакова лишили спортивного звания мастера спорта СССР международного класса, дальнейшие выезды за границу на соревнования для него были закрыты.
    Я почему-то отделался меньшей "кровью": впредь мне разрешалось выезжать на соревнования только в страны социалистического лагеря и то только после соответствующего испытательного срока.
    Прошло уже больше 25 лет. Сувенир, полученный от китайца в Авиньоне, я храню, как реликвию. Профиль великого Мао висит вместе со спортивными наградами на красной ленте чемпиона. Иногда она попадается мне на глаза, и я вспоминаю эту идиотскую историю. И самым обидным мне представляется то, что не окажись на сеансе стриптиза этих фанатиков, все бы, вероятно, обошлось.